Когда я вспоминаю, что мне уже пятьдесят, я съеживаюсь в зачуханного неудачника, ибо в моем нынешнем мире не существует свершений, достойных этой цифры. Абсолютно добросовестный человек абсолютно нежизнеспособен чтобы себе не подсуживать, он должен подсуживать врагу. Наверно, богом можно назвать только такую решалку, которая способна выносить обвинительный приговор даже тебе самому...


Господа, обожающие настаивать на своем, гордящиеся независимостью своих мнений, для меня гораздо отвратительней удивительных личностей, обожающих красть у друзей и гадить на видном месте. Митя бывало, не мог отпустить с языка эту сладость, теснило в груди, коленки слабели от нежности, когда я шептал это имя. Эта мегатонная сосулища нарастала веками скажи древнему греку, римлянину, галлу, арабу, что он обязан служить не семье, не роду, не богу, не государству, а себе лишь самому в былые времена боевые песни слагали и горланили не для того, чтобы раздухариться и разойтись их пели, чтобы воевать, ни о каком искусстве для искусства никто не мог и помыслить, все гимны и хороводы чему-нибудь да служили богам, плодородию, свадьбам, похоронам но вот культура объявила себя своей собственной целью, ценности деяния были пережеваны ценностями переживания так истощившийся распутник, уже не способный на страсть к реальной женщине, начинает задрачиваться до смерти долгий дрейф от эпоса к лирике сегодня завершается стремительным спуртом от индивидуализма к героину...


Когда он поставил пустую бутылку на землю и взялся за следующую, старушка не без грации просеменила к нему, с полупоклоном подхватила бутылку (в кошелке звякнуло) и вновь погрузилась в интернет. Но палец, поманивший из канувшего, все же взболтнул во мне давным-давно осевшую муть, которую психиатры именуют бредом значения все, как в юности, снова сделалось захватывающим и словно бы усиленно намекающим на что-то...


Что общего у наркомана с романтическим лириком? И тот и другой считают высшей ценностью переживания, а не презренную пользу. Я не почувствовал ни сожаленья, ни печали что ж, значит, такая теперь пошла жизнь. Лапин так и остался рассчитанно скучающим брехуном с веселой бесноватинкой в черных глазах и яростной запятой эспаньолки коноплянников завязался с англичанами, фунты сыплются пудами, требуются крутые вроде меня (предание все еще числит меня крутым), а ему, лапину, не разорваться же одной задницей на два очка не сядешь, и ринулся в трамвай с исполинской сумкой в фарватере...


Пот, пот за этой недвижной жарой явно ощущалась чья-то издевательская воля, я так и не возвысился до верховной научной мудрости естественно все, что есть. Я начинаю перечислять себе, что я доктор, профессор, главный теоретик лакотряпочной отрасли, но мне все равно становится стыдно проявлять какую-то оживленность, любезничать с женщинами а я, как нарочно, большой бодрячок, меня страшно изматывает узда мрачноватой невозмутимости...